ЗАМЕТКИ ИЗ ЖИЗНИ НА ГРАНИ УНИЧТОЖЕНИЯ

Светлой памяти побратима по судьбе, товарища по испытаниям в фашистской немецкой неволе, украинского парня с Хмельниччины – Владимира Игнатьевича Сивака.

По профессии я врач. Прошел путь от рядового врача до главного врача большого городского противотуберкулезного диспансера, работал над диссертацией на степень кандидата медицинских наук.

Нужно полагать, что имею опыт подготовки выступлений, на­писания научных статей для опубликования. И для этого мне всегда служили данные практических наблюдений, выводы и положения, вытекающие при анализе обобщенных материалов, их статистиче­ские обоснования.

Но вот я прислушался к мнению уважаемого мною человека, посоветовавшего поделиться с членами общества, в котором живу, своими мучительными воспоминаниями о времени, проведенном по воле сложившейся для меня судьбы в военные годы на территории Германии в фашистских концлагерях смерти Заксенхаузене и Бухенвальде.

Само собой понятно, что эти воспоминания тяжелы. Призабы­тые за нелегкими событиями и послевоенной, и теперешней жизни, нарочно пробужденные, они, эти жуткие воспоминания, вызывают такую встряску в тебе, что большую часть ночи не можешь заснуть. Проснувшись же, долго находишься между явью пережитого и ощущением реальности медленного умирания от истощения, а при разоблачении – смерти в крематории.

От научной работы получаешь удовлетворение, работаешь с подъемом. Здесь же заставляешь идти на этот тяжкий труд, считая его нужным, чтобы молодое поколение знало, а старшее поколение, слышавшее, но само не пережившее, помнило о попытке фашизма уничтожить целые народы – славян, евреев, цыган.

Этот период уничтожения народов фашизмом получил в исто­рии название «Холокост», что по-гречески означает «поголовное уничтожение».

Так что, возможно, этот рассказ окажется более доступным молодому поколению, которое за заботами и трудностями нынешне­го дня без доступной информации даже может и не знать, что на свете было такое. Эта же информация о преступлениях немецкого фашизма перед человечеством более старшему поколению, но лично не пережившему их, может что-то напомнить из действительно со­вершенного нацистами на фронте или в зоне их временной оккупа­ции в период войны.

Незнание истории расовой нетерпимости фашизма может спо­собствовать возрождению последнего.

Представители поколения, лично пережившие ту жуткую дей­ствительность, постепенно уходят из жизни. И, видимо, правы те, кто считает каждое воспоминание очевидца дорогим вкладом в ко­пилку памяти человечества, ибо все люди мира должны знать и не забывать, что несут с собой народам фашистские варвары.

Заранее оговорюсь, что даты, названия взяты по памяти. Не могло быть и речи, чтобы при режиме слежки и обысков, наличии лиц, готовых продать родную мать за окурок или кусок хлеба, вести какие-то записи и заметки.

Из бывших со мной четверых товарищей по побегу в послево­енное время смог разыскать одного Володю Сивака, моего побрати­ма по судьбе, запомнив название деревни, где проживала его мать. Но и его, бедняги, уже нет в живых.

Заставляю себя вспоминать и излагать пережитое на бумаге. Но чувствую себя хуже, чем, думается, пассажир, делавший на про­межуточной станции скоротечную пересадку с поезда на поезд, если у него начали потом расспрашивать подробности об этой станции.

В концлагерях никто не докладывал, где мы. Лишь каждый из нас знал, что впереди его ничего доброго не ждет. Кто-то распоряжался твоей судьбой и жизнью, как простой единицей человеческого существа, доведенной до уровня ненужной, но в массе еще опасной скотины: для работы истощенной донельзя, для быстрого уничтоже­ния еще многочисленной.

Мне досталась доля узника, захваченного в побеге фольксдойчами с собаками возле реки Варта и переправленного в г. Познань (Posen – по-немецки) в гестапо, переполненное членами раскрытой немцами подпольной польской армии. Оттуда путь пролег в концла­герь «Джабиков» (под Познанью), где содержались эти бедолаги. Там же был выделен барак для провинившихся советских военно­пленных. Нигде не приходилось больше видеть, чтобы ставни на ок­нах в бараке были закрыты круглые сутки, а стены и крыша – были затянуты колючей проволокой.

С начала января 1945 года началась эвакуация отсюда поэтап­но в другие лагеря (Заксенхаузен, Бухенвальд и его рабочую команду на сланцевом руднике под Швейцарской границей). Из последней команды после попытки побега во время американской бомбежки я был переведен в к/л Аллах (под Мюнхеном). И все это в последние полгода войны. Но и этого времени хватило, чтобы я стал дистрофи­ком. Только молодые годы, армейская закалка и ненависть к фашиз­му помогли мне выжить.

До сих пор помнится четверостишие неизвестного поэта из той жизни:

«Словно осколки разбитого вдребезги,

Здесь мы чужие и дома враги,—

Только за то, что мы жизни хотели,

Только за то, что мы выжить смогли.»

Мне нет резона рассказывать о научной концепции фашизма по умерщвлению народов, попавших в их руки. Это я и сам узнал только в последующем из литературы.

Я начинаю излагать те моменты, которые удержала память о времени пребывания в концлагерях Заксенхаузе и Бухенвальде, и от которых старался избавиться всю послевоенную жизнь, как от вос­поминаний, повторявшихся в ночных снах-кошмарах.

А тут еще в 1965 году меня приняли в члены коммунистиче­ской партии (что я воспринял как прощение Родиной не существо­вавших у меня перед ней грехов) и дали поручение рассказывать в пионерских лагерях о пережитом при фашистском режиме. После таких выступлений, на которые для моей моральной поддержки ез­дила со мной моя супруга, перед любопытной аудиторией, увидевшей настоящего свидетеля концлагерного режима, я ворочался без сна до утра.

Итак, более подробно. В начале января 1945 в морозный день многоснежной зимы началась эвакуация узников из к/л «Джабиков» в набитых до отказа крытых товарных вагонах. Здесь уже постарались в их за­грузке эсманы. Одни были прикладами в дверях вагона, другие – внизу еще не сумевших влезть в вагон. Только и слышны были сто­ны пострадавших в вагоне и крики оставшихся на снегу перед ваго­ном на польском и русском языках: «Братцы, потеснитесь!»

Трое суток провели мы в наглухо закрытых вагонах без воды и пищи, получив в первый день через люк вагона по куску хлеба. Вы­садка из вагонов по месту прибытия также шла ускоренно с помо­щью прикладов заскочивших в открывшиеся двери вагонов предста­вителей встречавшего конвоя.

Вслед за нами, выскакивающими из вагона, на перрон из каж­дого вагона полетели одежда и трупы погибших от духоты в запер­тых вагонах, истощенных и затоптанных сбившейся толпой узников в тесном пространстве вагона. Или русских в этой перевозившейся массе было немного, или они были выносливее после перенесенных испытаний в плену, чем поляки, оказавшиеся в таких условиях не­давно с воли, или у русских было более развито чувство товарище­ства и взаимопомощи? Как и все, они еле держались на ногах, но были живы, поддерживая друг друга.

Сужу по себе. При эвакуации из Познани в набитом вагоне так, что можно было стоять впритык друг к другу, при морозе сна­ружи нарастала духота, становилось жарко. Некоторые стали скиды­вать с себя казавшуюся уже лишней одежду. Под ногами оказался неровный пол от набросанных вещей и упавших лю­дей.

В какой-то момент чувствую, что теряю сознание. Очнулся лежащим, подтянутый Володей к стойке дверей вагона по ходу поез­да. Поддувает ветерок. А во рту тает холодный иней, соскобленный Володей внизу двери и всунутый мне в рот.

Так мой друг спас меня от неминуемой смерти быть затоптан­ным потерявшей человеческое обличие толпой.

Слово «Саксенхаузе» прошелестело по выстроенной колонне. Поразили и остались в памяти несколько моментов. Окруженные конвоем узники еле брели в колонне, а сбоку вдоль нее раскатывал­ся на незаведенном мощном, вероятнее, мопеде, с усилием крутя пе­дали, в кожаном пальто, покрикивая, офицер охраны. Тогда мне это его физическое усилие казалось сверхъестественным.

Когда колонну завели в ворота лагеря, я увидел выходящие на большую площадь торцами бараки и на каждом написанное слово лозунга по-немецки, что звучало примерно так: «Здесь… научат… любить… уважать… ценить… работать… и т. д.» Всего я не запомнил.

Обслуживавшие лагерь поляки, заходя в барак, где нас содержали с вечера, грозили: «Мы отомстим русским за наших брать­ев!» Их угрозы разъяснились утром, когда троих русских, из при­бывших в эшелоне, эсэсовцы увели, обвинив их в убийстве в пути поляков. Нарисовав черной краской на лбу и щеках кресты, их вы­ставили где-то в лагере, чтобы их мог бить любой проходящий по­ляк. К вечеру их вернули чуть живых в наш барак. По их рассказу, якобы, какой-то эссэсовский начальник убедился, что трое в присут­ствии многих в вагоне не могли совершить массовое убийство.

Так перекладывалась вина за содеянное и разжигалась нацио­нальная рознь среди разноплеменных узников.

Окончательно завершилось все следующим фарсом. Всех при­бывших строем привели к моргу, а там провели через комнаты, где лежали на цементном полу голые трупы, якобы, для опознания. Как будто это кому-то было нужно!

Об экипировке и режиме в Заксенхаузене постараюсь изложить в сравнении с постановкой этого дела в концлагере Бухенвальде. Туда вскоре, возможно, в пределах месяца или чуть больше я был эвакуи­рован с группой узников опять по железной дороге в теплушках в том же режиме жажды и голода.

По выгрузке в Бухенвальде нас, уже узников многих нацио­нальностей (сужу по тому, что некоторые в руках, как самую боль­шую ценность, держали небольшие картонные коробки — посылки Красного Креста) поместили в какой-то охраняемый загон, примы­кавший то ли к каменной ограде, то ли к стенам здания. Большинст­во из нас смотрело больше на землю, выщипывая жухлую травку и стараясь не видеть, как отдельные обладатели коробок что-то доста­вали из них и засовывали быстро в рот. Невольно черная зависть возникала к этим «счастливчикам».

Из загона группами через калитку проводили за каменную сте­ну. Державшиеся вместе я и Володя не торопились пройти через нее. Уж больно тепло пригревало весеннее солнышко. Да и давно мы не дышали свежим воздухом и не были сравнительно свободны от гне­тущего давления строгого режима.

Все время пребывания в Заксенхаузене, кроме утренних по­строений возле барака для подсчета эсманом и одноразового приема за столом баланды и пайки обвалянного в мелких опилках хлеба, обязаны были находиться на лежаках. Лежали по двое в каждой ячейке трехъярусных нар из брусков на матрасах из мелкой рогож­ки, набитой стружками.

Нарушавших этот приказ капо избивали плеткой. Здесь у меня возникли длинные беседы с врачом-поляком, с которым лежа­ли голова к голове. В Познаньском лагере он лечил зубы эсэсовцам, обещавшим его освободить.

Наступил вечер. Стал донимать холод и никогда не покидавшее нас чувство голода. Влились и мы, держась с Володей за руки, в набираемую группу у калитки и попали в баню-санпропускник.

Сбросив одежду и оставшись голыми, мы подверглись стрижке волос на теле, где бы они не росли. По короткой стрижке на голове простригли еще дорожку ото лба до затылка. Потом сходу обработали промежность чем-то жгучим. Осталось в памяти, что после всех тех процедур разморенные влажным теплом, мы сидели на мокром камен­ном полу, наверно, сполоснувшись из бачка водой. Чтобы после это­го обдавали из душа то холодной, то горячей водой, как встречал потом в некоторых описаниях, испытать не пришлось. Хоть в этом на этот раз повезло.

Правда, когда после войны встретился с Володей, то он рас­сказывал, что его после отказа вступить в РОА («Русскую освободи­тельную армию» Власова), подвергали пытке каплями холодной во­ды, часами падающей на неподвижно закрепленную голову, что вы­зывало невыносимую головную боль.

Еще вспоминается, что совсем обессиленные понуканиями об­служивающего персонала, мы поднялись, натянули на себя полосатую одежку, что-то надели на ноги.

Подняв наш дух обещанием кормежки, под команду «Марш, марш!» вывел сопровождавший нас заключенный в прохладную темноту весенней ночи.

Маленькое отступление. Санпропускная система во всех концлагерях, которые мне довелось пройти, поставлена одинаково. При входе – все с себя долой. Процедура обработки и мытья челове­ческого тела обычно с массовым поступлением проходит в ускоренном темпе. На выходе дается соответствующая форме этого лагеря одежка, а то и просто одеяло – прикрыть наготу, как в Аллахе, чтобы выдержать какой-то срок изоляции на бетонном полу гаражей. Но экипировка в Заксенхаузене запомнилась своей необычностью даже при самой большой фантазии нынешнего модельера: зеленая вязаная шапочка с короткими наушниками, на ноги шелковые носки и дощечки-подошвы с двумя перекрещивающимися полосками кожи, чтобы держались на пальцах, трусы и попавшиеся мне салатные штаны из тонкой парусины, и гражданский пиджак от костюма с вшитым на спине из полосатой ткани прямоугольником. Было ли что под пиджаком – запамятовал. Да спроси у любого, что он носил 50 лет назад, то вряд ли вспомнится, если не было при этом каких-то памятных обстоятельств. Но парусиновые штаны и шелко­вые носочки врезались в память на всю жизнь, ибо доставляли му­чение при длительном стоянии на холоде при проверках, хотя в этих краях и была сравнительно теплая зима, но земля-то была замерз­шая, стылая.

С выходом из бани на территорию Бухенвальда поразил ого­нек фонарика сопровождающего. Впереди мелькали тоже огоньки. Потом уже дошло, что часть заключенных, используемых на внутренних службах, снабжены деревянными ящиками с элементами для освещения, которые носят на ремне, перекинув через плечо.

Прямая дорога, по которой нас вели, в темноте показалась ши­рокой. Затем стал примечать по сторонам двухэтажные домики, окна в некоторых из них пропускали свет. Позже из разговоров узнал, что в них размещаются заключенные, занимающие в лагере какие-то должности.

С таким же светом от фонарика встретил нашу команду дежурный, стоявший в проходе проволочного забора перед другой зо­ной.

Ведущий свернул направо к стоящему на отшибе на фоне вы­соких деревьев деревянному дому, осветив в него вход посередине со стороны леса. Коридор разделял дом на две большие половины, в правую из которых по ходу коридора завели нас. Вдоль стен вкруго­вую стояли впритык трехэтажные нары из брусьев, но здесь лежака­ми были голые доски.

Мы с Володей заняли лежку нижнюю с краю. Рядом вплотную к нарам стоял столик, с которого, оказалось, в мисках раздавали раз в сутки приносимую с пищеблока в ведрах баланду.

Встретил нас, может лет тридцати с небольшим, одетый в гра­жданскую одежду вежливый поляк. Как-то сориентировавшись, что в основном оказался здесь русский контингент, он стал на хорошем русском языке спрашивать фамилии. Услышав мою, Садковский, заинтересовался, не поляк ли я. Я что-то промямлил, что вроде, в роду были таковые.

Как уже говорил, в Заксенхаузене в нашем бараке капо (стар­ший) был садист-немец из преступников с большим лагерным стажем. Он не выпускал из рук плетку, как символ данной ему власти. Здесь порадовало на первых порах мягкое человеческое отношение.

Строем по два (вызвался и я) во главе с капо и кем-то еще, по­дошли к светящейся со всех сторон от обилия стеклянных рам кух­не-пищеблоку. Вынесенные оттуда бачки-ведра с какой-то пищей понесли также строем по два под строгим надзором сопровождаю­щих, следивших за ее сохранностью. Помнится, что и в последующие дни без сопровождающего из этого помещения хода никуда не было.

Я вошел в какое-то доверие к капо, видимо, своей польской фамилией или дисциплинированностью. Кое-кто не мог превозмочь тяги голодного ухватить что-нибудь из съестного, пытаясь сделать это при транспортировке пищи в барак. К нарушителю тотчас при­менялись соответствующие меры физического воздействия. И уже больше в эту обслуживающую команду он не включался. Постоянно же входивших в эту команду иногда поощряли добавкой баланды, если оставалась после дележки старшим. Да и дорого было пройтись по воздуху, когда ветер не нес в эту сторону дым из трубы кремато­рия.

Утром к полосатому костюму из какой-то дерюги слева на карман куртки и на левую штанину в области бедра велено было пришить тряпочные полоски с номерами. Теперь ты уже был бесфамильным узником под лагерным номером. Мне достался небольшой четырехзначный номер. К этому времени, когда нужно было его вспомнить для доказательства, запомнились четко две тройки – пер­вая и третья цифра. Точно же в памяти номер не удержался. Сопос­тавляя цифры по звучанию и какие лучше бы всплыли в памяти пришел к выводу, что номер был или 3734 или 3437.

В послевоенной жизни, уже работая врачом, встречал не­скольких узников Бухенвальда с вытатуированным на правом плече шестизначном номером. Но это были узники, выжившие при боль­шом сроке нахождения в лагере.

Пользовал я одного из активных участников подготовки и уча­стника восстания в лагере. Он объяснил, что мой номер уже носил ранее замученный заключенный. Эсэссовцы в конце войны пыта­лись таким образом уменьшить число людей, загубленных в лагере. Так или не так, окончательно судить не берусь. Понимаю, что при таком наплыве эвакуированных из других концлагерей что-то наруши­лось в заведенном пунктуальными немцами порядке в лагере.

За время пребывания в лагере отметил, что внутри лагеря не видно эсманов, а всем занимаются сами заключенные. Нет и утрен­них выматывающих часами построений, как в Заксенхаузе, где вы­строенных пятерками заключенных перед бараком пересчитывал эсман, двигаясь по специально для них проложенному деревянному тротуару. Прохаживался он медленно, пересчитывая ряд несколько раз при команде «смирно». Ты же стоял неподвижно, чувствуя, что заколеваешь в паутинных носочках и прилипающих к телу мерзлых брезентовых штанах.

И только проглотив в дверях барака полкружки горячей муч­нистой муки-кафе, в лежаке на нарах постепенно приходишь в себя.

Хотя я и сам находился в трагическом положении, но поразила картина, увиденная во время такого построения у барака в Заксен­хаузе.

Двое немощных стариков с желтыми большими шестиуголь­ными звездами на груди, держа под руки друг друга и еле перестав­ляя видные из-под коротких брюк голые отекшие ноги, нависающие над краем растоптанных туфель, тащились по широкому деревянно­му предназначенному для эсэссовца тротуару. Они двигались, не реагируя на окружающих, может что-то и видя сквозь щелки глаз отекших лиц. Чувствовалось, что они уже не от мира сего и стоят двумя ногами на переходе от жизни к смерти. Но этих старых евреев могла еще поддерживать уверенность, что по ту сторону жизни на­чинается вечная жизнь. Эсман, не торопясь шедший где-то позади их, даже никак не отреагировал на такое нарушение немецкого по­рядка. Для него, видимо, они были вроде исчезающих теней заходя­щего солнца.

Но это заходящее солнце были их жизни.

В Бухенвальде тоже одежка не очень-то согревающая. С этим связан один эпизод, врезавшийся в память. Выяснилось, что из кла­довки дома через окошко выкрадено несколько личных теплых ве­щей заключенных чехов, полученных для возврата им после саноб­работки (лично я уже никогда сброшенных в санпропускнике носи­мых вещей не получал).

Найденных из нашей среды виновных капо вывел на середину комнаты. Рядом с капо стоял упитанный, одетый в теплую граждан­скую одежду какой-то лагерный чин. Последний с руганью по-русски и словами, что они обесчестили всех русских в лагере, сорвал с них джемпера, пододетые под полосатую курточку, и стал изби­вать мощными кулаками. А сбив с ног, упавших топтал ногами. Зре­лище было жуткое, тишина стояла могильная.

В Бухенвальде видел утром в коридоре барака у дверей груду уже раздетых трупов, к чему уже были привычны. Ближе к выходу в основной лагерь поблизости от нашего барака была раскинута большая брезентовая палатка типа нашей медсанбатовской. Так воз­ле нее по утрам высилась не одна груда этих трупов-скелетов из кос­тей и кожи.

А крематорий работал. Большую часть времени ощу­щался в воздухе чад от постоянно дымящей квадратной высокой трубы крематория, что находился справа от дома, где мы пребывали, если встать лицом к лесу.

И еще одна маленькая деталь. Как-то капо-поляк завел меня в свою каморку и стал выспрашивать, не знаю ли я в нашей команде командиров или орденоносцев. Ответил, что постараюсь узнать. По­советовавшись с Володей Сиваком, решили, что это провокация. Могли ли мы думать, что в лагере существует подпольная организа­ция, подбирающая нужных ей людей.

По моему теперешнему пониманию, возможности подпольной организации, готовящей ядро восстания были ограничены в помощи дополнительным питанием нужным для осуществления ее цели уз­никам. Я и подобные мне, оставаясь в общей массе с их судьбой на уничтожение, боролись за свою жизнь в одиночку. Причем постоян­ное чувство голода у истощенного до предела узника, жизнь которо­го еще чуть теплилась за счет пайки хлеба и ограниченного количе­ства баланды, заставляло его думать только о пище.

Вскоре нас повели, видимо, в медицинский блок. Раздетые проходили мимо сидящих за столом в белоснежных халатах эсэсовца и двух врачей из заключенных (так нам объяснил сопровож­давший), которые, непринужденно разговаривая, попивали кофе, от­гороженные от нас протянутой от двери к двери веревкой.

Голыми проходили вдоль нее напротив них, называя громко по-немецки свой лагерный номер.

Через пару дней меня выкрикнули по номеру и перевели в ближайший длинный барак. В нем уже бывал, проходя осмотр на вшивость при свете яркой электрической лампы. Выходит, что под полосатой курткой было что-то из нижнего белья.

Недалеко от барака был мусорник. Тогда с этой свалки Володя принес несколько морковок, которые мы по-братски разделили.

Нас разлучили с Володей. При прощании (он пробрался в ба­рак, где я ожидал отправки) мы расцеловались и заплакали, не ожи­дая свидеться.

И я весной 1945 года снова попал в очередную эвакуацию из Бухенвальда в одну из его рабочих команд на сланцевый карьер под Швейцарскую границу.

Думаю, что рассказывать об условиях жизни и работе раба под охраной и наблюдением эсэссовцев не стоит. Да это и другая тема для другого разговора.

Добавлю, что во время бомбежки карьера, имевшего какое-то военное значение, американской авиацией, я был контужен разо­рвавшейся невдалеке бомбой. Очнувшись, в горячах перебежал по возникшей насыпи-запруде через речку. Наивно думал, что убежав и перейдя Швейцарскую границу, окажусь в безопасности. Позже слышал, что таких «счастливчиков» интернировали и возвращали назад.

К вечеру, заплутавшись в горной местности, был пойман. Спасло жизнь то, что во время избиения стоял на своем: «Прятался от бомбежки».

Переправленный в концлагерь Аллах (под Мюнхеном) во вре­мя санобработки воспользовался тем, что куртка узника с красными кру­гами беглеца на груди и спине оказалась в общей куче. Это дало мне возможно­сть сменить фамилию на Садков.

29 апреля 1945 года около 11 часов дня был освобожден аме­риканскими войсками в состоянии дистрофии. Потом были долгие месяцы возвращения на Родину с проверкой в фильтрационных ла­герях и привлечением на трудовую повинность при воинских частях.

О. Я. Сандовский